Неточные совпадения
Чичиков продал тут же
ветхий дворишко с ничтожной землицей за тысячу рублей, а семью
людей перевел в город, располагаясь основаться в нем и заняться службой.
Месяц, остановившийся над его головою, показывал полночь; везде тишина; от пруда веял холод; над ним печально стоял
ветхий дом с закрытыми ставнями; мох и дикий бурьян показывали, что давно из него удалились
люди. Тут он разогнул свою руку, которая судорожно была сжата во все время сна, и вскрикнул от изумления, почувствовавши в ней записку. «Эх, если бы я знал грамоте!» — подумал он, оборачивая ее перед собою на все стороны. В это мгновение послышался позади его шум.
Но еще страннее, еще неразгаданнее чувство пробудилось бы в глубине души при взгляде на старушек, на
ветхих лицах которых веяло равнодушием могилы, толкавшихся между новым, смеющимся, живым
человеком.
Робеспьер был очень принципиальный доктринер и любил отвлеченные декларации, но был
ветхий, не возрожденный
человек, плоть от плоти и кровь от крови старого режима, насильник в деле свободы.
В очистительном огне мирового пожара многое сгорит, истлеют
ветхие материальные одежды мира и
человека.
Но это совсем не будет непременно означать появление нового
человека, это может происходить под знаком
ветхого Адама.
Как
человек, теоретически образованный, он мог делать из фактов выводы, которых не умели делать
люди, подобные Марье Алексевне, не знающие ничего, кроме обыденных личных забот да ходячих афоризмов простонародной общечеловеческой мудрости: пословиц, поговорок и тому подобных старых и старинных, древних и
ветхих изречений.
«И навел Господь Бог на
человека крепкий сон», экстаз — εκστασιν, по переводу LXX [Так называемая «Септуагинта» — перевод
Ветхого Завета на греч. язык, выполненный в Александрии во II в. до н. э. «70‑ю толковниками» (лат. septuaginta — семьдесят, LXX; отсюда название этого перевода).] (Быт. 2:21), и во время этого таинственного, самим Богом наведенного сна, помимо его ведома и сознания, органическим выделением его же женской сущности была создана Богом жена.
Он совершенно заместил собой «
ветхого Адама» и стал «новым Адамом» для всего человечества [«Так и написано: первый
человек Адам стал душею живущею; а последний Адам есть дух животворящий…
И близость Христа к
человеку нельзя относить к тому «
ветхому Адаму», который еще полной жизнью живет в нас.
Но нравственность, предполагающая греховное раздвоение, борьбу добра и зла в
человеке, не может иметь безусловного религиозного значения, она есть
Ветхий Завет, период подзаконности, который преодолевается (хотя и не отменяется) Новым Заветом, царством благодати [В русской литературе «сравнительный анализ»
Ветхого и Нового заветов впервые был произведен митрополитом Иларионом (XI в.) в «Слове о Законе и Благодати».
Но
ветхий Адам пал непоправимо и в шеоле ожидал своей окончательной судьбы, а поэтому, если и он не мог явиться спасителем, то остается заключить, что им должен быть уже He-человек.
Падший
человек должен умереть, ибо он не может не умереть, но он должен и воскреснуть во Христе, — тот же и не тот же, иной самого себя, однако сознающий свое тожество с прежним,
ветхий и новый.
Что за хаос! Прудон, освобождаясь от всего, кроме разума, хотел остаться не только мужем вроде Синей Бороды, но и французским националистом — с литературным шовинизмом и безграничной родительской властью, а потому вслед за крепкой, полной сил мыслью свободного
человека слышится голос свирепого старика, диктующего свое завещание и хотящего теперь сохранить своим детям
ветхую храмину, которую он подкапывал всю жизнь.
Когда умертвишь таким образом в себе
ветхого Адама, то есть
человека греха, тогда ты достигнешь бесстрастия…
А между
людьми, умертвившими в себе грех и
ветхого Адама, заключается такое духовное супружество, в котором праотцы жили в раю.
— Да, «просветлена», — сказала Варенька. — Она уже давно таинственно умерла и давно таинственно воскресла. Нет в ней греховного
человека, нет в ней
ветхого Адама. Не доступны ей ни грех, ни страсти, свойственные
человеку.
Не только боги язычества, но и Бог
Ветхого Завета страшен и грозен; он мстит и карает, он не знает пощады, он требует крови не только животных, но и
людей.
В
Ветхом Завете и язычестве Бог открывается
человеку как Сила, но он еще не Отец;
люди сознают себя не детьми Бога, а рабами; отношение к Богу основано не на любви и свободе, и на насилии и устрашении.
Против Сони и дочери священника сидит на зеленой муравке
человек лет двадцати восьми или тридцати; на нем парусинное пальто, такие же панталоны и пикейный жилет с турецкими букетами, а на голове
ветхая студенческая фуражка с голубым околышем и просаленным дном.
Из толпы
людей, проходивших мимо этой пары, многие отвешивали ей низкие поклоны. Кланялись и старики, и кремлевские псаломщики, и проходивший казанский протопоп, и щеголеватый комми с Кузнецкого моста, и толстый хозяин трех лавок из Охотного ряда, и университетский студент в
ветхих панталонах с обитыми низками и в зимнем пальто, подбитом весенним ветром.
Мир христианский выдвинул идеал святого, т. е. целостного преображения и просветления
человека, явления новой твари, победившей
ветхую природу.
— Мы убеждены, что
человек не умирает полною смертью, восприняв которую, он только погружается в землю, как бы в лоно матери, и в продолжение девяти месяцев, подобно младенцу, из
ветхого Адама преобразуется в нового, или, лучше сказать, первобытного, безгреховного Адама; из плоти он переходит в дух, и до девяти месяцев связь всякого умершего с землею не прекращается; он, может быть, даже чувствует все, что здесь происходит; но вдруг кто-нибудь будет недоволен завещанной им волей…
Но вместо нового
человека были даны знаки и символы нового
человека, надетые на
ветхого Адама, на старого
человека.
Этот
ветхий Адам,
человек греха, делает и революцию и контрреволюцию.
Генерал называет Антошку подлецом и христопродавцем; Антошка называет генерала"гнилою колодою". Оба избегают встреч друг с другом, оба стараются даже не думать друг об друге, и оба не могут ступить шагу, чтобы одному не бросился в глаза новый с иголочки домик"нового
человека", а другому — тоже не старая, но уже несомненно потухающая усадьба"
ветхого человека"…
— О, господи! Про какие вы
ветхие времена говорите!.. Ныне не то-с! Надобно являть в себе
человека, сочувствующего всем предстоящим переменам, понимающего их, но в то же время не выпускающего из виду и другие государственные цели, — каков и есть господин Плавин.
Ложно и безбожно то
ветхое сознание, по которому
человек не смеет дерзать творить до мирового окончания искупления, до конца этого мира.
По этому
ветхому сознанию в здешнем мире удел
человека лишь искупление греха, изживание греха, творчество же будет возможно лишь на том свете, да и то еще неизвестно, так как «тот свет» представляется статически, а не динамически.
«Естество тогда только способно соделаться зрителем истинного, а не мечтательного созерцания, когда
человек первоначально претерпением страданий, делением и скорбию совлечется
ветхого страстного
человека, как новорожденный младенец совлекается одежды, выносимой из матерних ложесн.
Положительная антропология все еще остается ветхоязыческой, т. е. учат о природном
человеке, о
ветхом Адаме.
Этика творчества должна освободить
человека от того давящего чувствования себя волом, от того самосознания, которое одинаково присуще и
ветхой книге Бытия, и новым книгам по экономическому материализму.
То
ветхое сознание, для которого
человек должен быть лишь статической оправой Божьей славы, существом пассивным и лишенным знания, отражало на себе подавленность падшим ангелом, возомнившим себя царем космоса.
Но само творческое призвание
человека не открывается принудительно ни в
Ветхом, ни в Новом Завете.
Натуралистический взгляд на
человека и мир есть
ветхий взгляд, порождение
ветхого сознания, соответствующего эпохе незаконченного, семидневного творения.
Творчество не раскрывается еще ни в законе, ни в искуплении, ни в
Ветхом, ни в Новом Завете Бога с
человеком.
В основной книге Каббалы, «Зохаре», и у Бёме в «Mysterium magnum» (толковании на первую книгу Моисея) снимаются с Библии оковы ограниченности и подавленности
ветхого сознания человечества и приоткрывается истина о космическом
человеке.
Человек родовой стихии —
ветхий Адам, и эту
ветхую природу должен совлечь с себя тот, кто приобщается к откровению нового Адама, откровению о личности.
Свищут ей ветры прямо в лицо, дуют буйные сзаду и спереду… Идет Аринушка, не шатается, лопотинка [Лопотинка — одежда. (Прим. Салтыкова-Щедрина.)] у ней развевается, лопотинка старая-ветхая, ветром подбитая, нищетою пошитая… Свищут ей ветры: ходи, Аринушка, ходи, божья рабынька, не ленися, с убожеством своим обживися; глянь, кругом добрые
люди живут, живут ни тошно, ни красно, а хлеб жуют не напрасно…
Ну, а она поначалу тоже думала, что он ее заманивает, чтобы как ни на есть в острог угодить:"Я, говорит, ваше благородие, тут ни при чем, я
человек мертвый,
ветхий, только именем
человек, а то ноги насилу таскаю…
Человек, верующий в бога-Христа, паки грядущего со славою судить и казнить живых и мертвых, не может верить в Христа, повелевающего подставлять щеку обидчику, не судить, прощать и любить врагов;
человек, верующий в боговдохновенность
ветхого завета и святость Давида, завещающего на смертном одре убийство старика, оскорбившего его и которого он сам не мог убить, так как был связан клятвой (3-я кн.
Царств, гл. II, ст. 8), и т. п. мерзости, которыми полон
ветхий завет, не может верить в нравственный закон Христа;
человек, верующий в учение и проповеди церкви о совместимости с христианством казней, войн, не может уже верить в братство всех
людей.
— Мой приятель поп Евангел того убеждения, что всякий
человек есть только
ветхий Адам, — вставил Форов.
Люди эти большею частью до такой степени, вследствие одурманения властью, потеряли представление о том, что есть то христианство, во имя которого они занимают свое положение, что все то, что есть в христианстве христианского, представляется им сектантством; всё же то, что в писании как
Ветхого, так и Нового Завета может быть перетолковано в смысле антихристианском и языческом, они считают основанием христианства.
Человек, верующий в боговдохновенность
Ветхого Завета и святость Давида, завещающего на смертном одре убийство старика, оскорбившего его и которого он сам не мог убить, так как был связан клятвою (3-я Книга Царей, глава 2, стих 8), и тому подобные мерзости, которыми полон
Ветхий Завет, не может верить в нравственный закон Христа;
человек, верующий в учение и проповеди церкви о совместимости с христианством казней, войн, не может уже верить в братство всех
людей.
В пользу своего утверждения о том, что христианство не противоречит насилию, эти
люди выставляют обыкновенно с величайшей смелостью самые соблазнительные места из
Ветхого и Нового Завета, самым нехристианским образом толкуя их: казнь Анания и Сапфиры, казнь Симона Волхва и т. п.
«Толстой, говорит он, отрицает боговдохновенность
Ветхого Завета, посланий, отрицает все догматы церкви, как-то: троицы, искупления, сошествия св. духа, священства и признает только слова и заповеди Христа». «Но верно ли такое толкование учения Христа? — говорит он. — Обязаны ли все
люди поступать так, как учит Толстой, т. е. исполнять 5 заповедей Христа?»
Михаил Максимович не забыл и о церкви и в два года, вместо
ветхой деревянной, выстроил и снабдил великолепною утварью новую каменную церковь; даже славных певчих завел из своих дворовых
людей.
Против того ли"
ветхого человека", который, ради своих личных интересов, стремится остановить развитие жизни?
Таков этот"
ветхий", отходящий в вечность
человек. Порою он еще огрызается и вскидывается, как озаренный, но, в сущности, он уже понимает, что время его прошло и что даже огрызания ни на волос не увеличат его благополучия.